Неточные совпадения
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости,
встал, подошел к
матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
Встала и говорит: «Если он со двора выходит, а стало быть, здоров, и
мать забыл, значит, неприлично и стыдно
матери у порога стоять и ласки, как подачки, выпрашивать».
Аркадий Иванович
встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив в ее глазах хотя и детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее в другой раз и тут же искренно подосадовал в душе, что подарок пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из
матерей.
Утешься, добрая
мать: твой сын вырос на русской почве — не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рогами, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как иго; там барин не
встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колес и пружин.
А нам земля осталася…
Ой ты, земля помещичья!
Ты нам не
мать, а мачеха
Теперь… «А кто велел? —
Кричат писаки праздные, —
Так вымогать, насиловать
Кормилицу свою!»
А я скажу: — А кто же ждал? —
Ох! эти проповедники!
Кричат: «Довольно барствовать!
Проснись, помещик заспанный!
Вставай! — учись! трудись...
— Auf, Kinder, auf!.. s’ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal, [
Вставать, дети,
вставать!.. пора.
Мать уже в зале (нем.).] — крикнул он добрым немецким голосом, потом подошел ко мне, сел у ног и достал из кармана табакерку. Я притворился, будто сплю. Карл Иваныч сначала понюхал, утер нос, щелкнул пальцами и тогда только принялся за меня. Он, посмеиваясь, начал щекотать мои пятки. — Nu, nun, Faulenzer! [Ну, ну, лентяй! (нем.).] — говорил он.
На счастье Левина, старая княгиня прекратила его страдания тем, что сама
встала и посоветовала Кити итти спать. Но и тут не обошлось без нового страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять хотел поцеловать ее руку, но Кити, покраснев, с наивною грубостью, за которую ей потом выговаривала
мать, сказала, отстраняя руку...
«Мама, а я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то, упал на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги
матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен на корточки,
встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
А через несколько дней, ночью,
встав с постели, чтоб закрыть окно, Клим увидал, что учитель и
мать идут по дорожке сада; мама отмахивается от комаров концом голубого шарфа, учитель, встряхивая медными волосами, курит. Свет луны был так маслянисто густ, что даже дым папиросы окрашивался в золотистый тон. Клим хотел крикнуть...
Лидия
встала и пригласила всех наверх, к себе. Клим задержался на минуту у зеркала, рассматривая прыщик на губе. Из гостиной вышла
мать; очень удачно сравнив Инокова и Сомову с любителями драматического искусства, которые разыгрывают неудачный водевиль, она положила руку на плечо Клима, спросила...
Он
встал, крепко обнял ее за талию, но тотчас же отвел свою руку, вдруг и впервые чувствуя в
матери женщину.
— Ага! — сердито вскричал Варавка и, вскочив на ноги, ушел тяжелой, но быстрой походкой медведя. Клим тоже
встал, но
мать, взяв его под руку, повела к себе, спрашивая...
— Мой взгляд ты знаешь, он не может измениться, — ответила
мать,
вставая и поцеловав его. — Спи!
Встал Добрынюшка на резвы ноги,
Он седлал коня свого доброго,
Выезжал в поле к
мать Непре-реке,
Увидал — лежит сила ратная,
В сорок тысячей, вся побитая.
— У
матери двугривенный, девяти лет был, через три дня отдал. — Сказав это, Митя вдруг
встал с места.
— Я не шучу,
мать! — сказал он, удерживая ее за руку, когда она
встала.
«Да, больше нечего предположить, — смиренно думала она. — Но, Боже мой, какое страдание — нести это милосердие, эту милостыню! Упасть, без надежды
встать — не только в глазах других, но даже в глазах этой бабушки, своей
матери!»
Мазурка кончилась, хозяева просили гостей к ужину, но полковник Б. отказался, сказав, что ему надо завтра рано
вставать, и простился с хозяевами. Я было испугался, что и ее увезут, но она осталась с
матерью.
Стрелки шли впереди, а я немного отстал от них. За поворотом они увидали на протоке пятнистых оленей — телка и самку. Загурский стрелял и убил матку. Телок не убежал; остановился и недоумевающе смотрел, что люди делают с его
матерью и почему она не
встает с земли. Я велел его прогнать. Трижды Туртыгин прогонял телка, и трижды он возвращался назад. Пришлось пугнуть его собаками.
Михаил Иваныч лежал, и не без некоторого довольства покручивал усы. — «Это еще зачем пожаловала сюда-то? Ведь у меня нет нюхательных спиртов от обмороков», думал он,
вставая при появлении
матери. Но он увидел на ее лице презрительное торжество.
Бабушка
встала и говорит: «Что ты, Христос с тобой!»
Мать говорит: «Мальчик помер».
Потом собрались играть свадьбу. Все
встали рано. Бабушка топила печку,
мать месила пироги, а тетка Акулина мыла говядину.
Мать не пошевелилась, не дрогнула, а дверь снова открылась, на пороге
встал дед и сказал торжественно...
Не
вставая, не глядя на него,
мать спросила...
Терпения не стало лежать в противном запахе нагретых сальных тряпок, я
встал, пошел на двор, но
мать крикнула...
Ну, вот и пришли они,
мать с отцом, во святой день, в прощеное воскресенье, большие оба, гладкие, чистые;
встал Максим-то против дедушки — а дед ему по плечо, —
встал и говорит: «Не думай, бога ради, Василий Васильевич, что пришел я к тебе по приданое, нет, пришел я отцу жены моей честь воздать».
— Поведете? — спросила
мать,
вставая; лицо у нее побелело, глаза жутко сузились, она быстро стала срывать с себя кофту, юбку и, оставшись в одной рубахе, подошла к деду: — Ведите!
Долго еще Таисея жалобилась с плачем на скитские напасти.
Встал наконец с места Илья Авксентьич и, взявши пакеты, сказал
матерям...
Встала Фленушка, отерла слезы и, выпрямившись станом, твердым, резким голосом сказала
матери...
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела
встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на
мать, то на сестру.
— Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, Господи, доброго здравия и души спасения, — молвила
мать Назарета. — День и ночь за него Бога молим. Им только и живем и дышим — много милостей от него видим… А что, девицы, не пора ль нам и ко дворам?.. Покуда матушка Манефа не
встала, я бы вот чайком Василья-то Борисыча напоила… Пойдем-ка, умницы, солнышко-то стало низенько…
Кончил Василий Борисыч,
встал с места и с поклоном вручил рогожское послание председавшему старцу Иосифу, а тот, не
вставая с места, подал его
матери Манефе. Тихий говор пошел по келарне.
—
Встань, матушка,
встань, — строго и внушительно молвила ей Манефа. — Не пригожее дело затеяла… Мы с тобой во едином чину… Как же тебе великим обычаем мне поклоняться?.. Преданию противно,
мать Таисея.
— Хворает, матушка, другой день с места не
встает, — подхватила София, — горло перехватило, и сама вся ровно в огне горит.
Мать Виринея и бузиной ее, и малиной, и шалфеем, и кочанной капусты к голове ей прикладывала, мало облегчило.
— Оченно благодарна вами, Василий Борисыч, —
встав с места и низко поклонясь московскому посланнику, сказала
мать Таисея.
—
Мать Таифа, — сказала игуменья,
вставая с места. — Тысячу двадцать рублев на ассигнации разочти как следует и, по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из обители не пускай, накорми сирот чем Бог послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся одной боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь. Прощайте,
матери, простите, братия и сестры.
— Царство ему Небесное! — молвила Манефа и,
встав с места, обратилась к иконам и положила перед ними нача́л за новопреставленного. Вместе с нею и
мать Таисея и оба гостя начáл сотворили.
— Спаси Христос,
матери; спасибо, девицы… Всех на добром слове благодарю покорно, — с малым поклоном ответила Таисея,
встала и пошла из келарни. Сойдя с крыльца, увидала она молодых людей, что кланялись с Манефиными богомольцами…
— Ну, слава Богу! Насилу-то, — сказала,
вставая со скамьи,
мать Виринея. — Идти было к ней. Здорова ли-то приехала?
Встала Манефа, и
матери и белицы все одна по другой в глубоком молчаньи вышли из кельи. Осталась с Игуменьей Фленушка.
Девушка оделась и пошла послать дворника за
матерью умершей. Товарищ продолжал утешать мужа. Мне было нечего делать, — я
встал уходить.
Но я сознавал, что надежды нет, что все кончено. Я чувствовал это по глубокой печали, разлитой кругом, и удивлялся, что еще вчера я мог этого не чувствовать, а еще сегодня веселился так беспечно… И в первый раз
встал перед сознанием вопрос: что же теперь будет с
матерью, болезненной и слабой, и с нами?..
Мать удивилась моему голосу и даже смутилась, но позволила мне
встать.
Я спросил его о причине, и он,
встав потихоньку, чтоб не разбудить мою
мать, подошел ко мне, сел на диван, на котором я обыкновенно спал, и сказал вполголоса: «Я уж давно не сплю.
Как только я совсем оправился и начал было расспрашивать и рассказывать, моя
мать торопливо
встала и ушла к дедушке, с которым она еще не успела поздороваться: испуганная моей дурнотой, она не заходила в его комнату.
Мать сидела в креслах, печальная и утомленная сборами, хотя она распоряжалась ими, не
вставая с места.
Я не мог вынести этого взгляда и отвернулся; но через несколько минут, поглядев украдкой на швею, увидел, что она точно так же, как и прежде, пристально на меня смотрит; я смутился, даже испугался и, завернувшись с головой своим одеяльцем, смирно пролежал до тех пор, покуда не
встала моя
мать, не ушла в спальню и покуда Евсеич не пришел одеть меня.
Проснувшись на другой день поутру ранее обыкновенного, я увидел, что
мать уже
встала, и узнал, что она начала пить свой кумыс и гулять по двору и по дороге, ведущей в Уфу; отец также
встал, а гости наши еще спали: женщины занимали единственную комнату подле нас, отделенную перегородкой, а мужчины спали на подволоке, на толстом слое сена, покрытом кожами и простынями.
Блюд оказалось множество, точно нас ждали, но все кушанья были так жирны, что
мать и я с сестрицей
встали из-за стола почти голодные.
Я думал, что мы уж никогда не поедем, как вдруг, о счастливый день!
мать сказала мне, что мы едем завтра. Я чуть не сошел с ума от радости. Милая моя сестрица разделяла ее со мной, радуясь, кажется, более моей радости. Плохо я спал ночь. Никто еще не
вставал, когда я уже был готов совсем. Но вот проснулись в доме, начался шум, беготня, укладыванье, заложили лошадей, подали карету, и, наконец, часов в десять утра мы спустились на перевоз через реку Белую. Вдобавок ко всему Сурка был с нами.